Летопись семьи Зориных

Моя история начинается в Калуге, в семьдесят девятом. Дом на окраине — деревянный, с печкой. Двор был один на четыре семьи, и вся ребятня пропадала там с утра до ночи. Что нам ещё было надо.

Из погреба тянуло антоновкой — этот запах я узнаю из тысячи. А во дворе дед точил косу: вжик, вжик, вжик. Так и стоит в ушах.

Была у соседа, дяди Коли, голубятня. Мы лазили туда тайком, хоть он нас и гонял в три шеи. Что толку гонять — на другой день снова лезли.

Рос я шебутным, чего греха таить. Гонял на велике без тормозов, тормозил кедами — вот и вся техника. Как-то раз влетел в забор так, что руль погнулся набок. Отец потом полдня его выправлял и всё приговаривал, что руки-то у меня не казённые.

Вжик, вжик — и запах антоновки из погреба. Вот отсюда я и начинаюсь.

Мама, Нина Петровна, всю жизнь отдала школе — вела младшие классы. Строгая была, спуску не давала, но нас с братом любила без памяти. А как пекла пироги с капустой! Затянет их в духовку — и весь подъезд стоит, дышит этим запахом.

Отец, Виктор Иванович, стоял у станка на заводе. Молчун, лишнего слова не вытянешь — зато руки золотые. Если что смастерить или починить, к нему шёл весь двор. И меня к рукам приучил: всё показывал, ничего не таил.

А держался дом на маме. Она и уроки проверит, и рассудит нас, когда сцепимся, и приголубит. Отец же больше делом: то полку повесит, то велосипед из ничего соберёт.

Она — словом и лаской. Он — руками. На двоих и стоял наш дом.

Меня зовут Варя, мне девять лет. Я люблю рисовать лошадок и прыгать на батуте. А ещё у меня есть кот Барсик, он ужасно ленивый и толстый.

Я очень люблю мороженое, шоколадное. А ещё люблю, когда мама разрешает не ложиться спать подольше и посмотреть мультик.

Моё самое любимое место — это бабушкина дача. Там есть гамак, и можно есть малину прямо с куста, пока никто не видит.

Мой папа самый сильный на свете. Он катает меня на плечах! А ещё он смешно храпит, прямо как трактор, и я слышу это через стенку.

Мама у меня добрая, она печёт блины с дырочками. Я ей помогаю, только тесто у меня всё время проливается на пол, а потом Барсик его нюхает.

А брат Миша иногда вредный. Но когда на улице гроза и я боюсь, он разрешает мне сидеть у него в комнате и даже не выгоняет.

С Аней мы познакомились на турбазе. Поехал я туда с друзьями — обычная компания, обычный вечер. А потом костёр, и сидит она с гитарой, поёт. И весь тот вечер я так и не смог отвести от неё глаз.

Собрался с духом, подсел. Сделал важный вид: дай, мол, покажу аккорд. А сам тут же взял не ту струну. Она как засмеётся! Ну всё, думаю. Пропал я.

Ой, а я-то это помню по-своему. Подошёл такой серьёзный: дай, говорит, покажу. А сам два аккорда еле знает! Но глаза у него были добрые-добрые. И я сразу почувствовала — этот не обидит.

Через год мы поженились. Свадьба вышла скромная, во дворе у его родителей. Зато своих собралось — полный двор. Танцевали до самого утра. А соседи и не думали ругаться — вышли и стали подпевать.

Варю мы ждали долго. И когда она родилась — три килограмма счастья, глазастая, вылитый Серёжа. Я взяла её на руки и заплакала. Так хорошо стало.

С самого детства она у нас выдумщица. То причешет кота и завяжет ему бант, то устроит дома целый театр, всех рассадит смотреть — даже бабушку с балкона зовёт.

А Мишка наш — рыбак, весь в меня. Молчит-молчит целый день, а потом вдруг выдаст такое словечко, что мы за столом полчаса смеёмся.

В девяносто восьмом было туго. Завод встал, зарплату не платили месяцами. Держались на Анином огороде да на том, что не давали друг другу унывать.

Я тогда шила на заказ по ночам. Серёжа придёт с подработки, уставший — а сядет рядом, нитки мне подаёт, лампу держит. И уже не страшно. Вместе мы всё вывезли.

Мы шумные и хлебосольные. Если уж зовём гостей — то накрываем полный стол, а разговоры тянутся до самой полуночи. В нашем доме всегда кто-то смеётся.

А ещё упрямые, все как один — чего уж тут скрывать. Но случись у кого беда — и вся семья тут же собирается в кулак. Это у нас от бабушки повелось.

Правило у нас простое: что бы ни случилось — вечером все садимся за стол вместе. За ним и помиримся, и порадуемся, и решим, как жить дальше.